— Вот я и бабушка, — сказала она громко и полной грудью, на всю комнату вздохнула.

— Бабушка? — удивился Илюша. — Что ты говоришь, Геся?

— Бабушка, — кивнула Геся. — У нас в фельдшерской школе бабушками зовут тех, кто принимает ребят у рожениц. Сегодня первый раз самостоятельно принимала. Очень ответственно и после всего приятно очень.

— Ну, а внук какой? Здоровенький? — вмешалась Софья Моисеевна.

— Хороший. Девять с половиной фунтов. Волосатый — и вот такие щёки. Замечательный такой мужчина. Как я его взяла на руки да шлепнула, так он на всю палату закричал.

Софья Моисеевна огорчилась:

— Зачем же такого маленького шлепать? Что он — не успеет наполучать шлепков, когда вырастет? Разве это так уж надо, шлепать?

— Надо, мама, надо, чтобы дыхание открыть. Шлепнешь, он закричит — и, значит, жить начал. А в общем, хотя и знаешь, что надо, а вот жалко шлепать.

— Жалко? — переспросил Рыбаков.

— Жалко.

— А вы всё-таки, несмотря на эту самую жалость?…

Рыбаков вопросительно посмотрел на девушку. Геся порывисто обернулась:

— Да, конечно. А как же иначе.

Потом повернулась к матери:

— Есть хочется очень.

Рыбаков не спускал глаз с бабушки. Было этой бабушке лет двадцать, может быть, двадцать один — не больше. Смуглое лицо её очерчивалось резко. Всё в нём — и крепкий прямой нос, и крутой изгиб бровей, и широкий лоб, обведенный гладкими, иссиня-черными волосами, — всё было крупно, но соразмерно, в твердых, законченных линиях.

Рыбаков долго косил глазами в Гесину сторону, морща жидкие брови, будто обдумывая что-то важное и трудное, но, когда Геся спустя минут десять вышла в кухню, забрав посуду, он только сказал уважительно, почти с завистью: