— Переведи, — бросил Прокопий Владимирович, дав Жоле прочесть две фразы.

Жоля шевельнул бедрами, раздвинул щель в парте, откашлялся и бойко начал:

— «Страх и смятение обуяли весь город после этого, как вдруг из крепости послышался новый шум. То падала башня после долгих ударов тарана…»

— Сядь, — рявкнул Прокопий Владимирович.

Жоля сел. Он подергал длинной шеей и подмигнул правым глазом. Сделано это было, впрочем, без всякого намерения, потому что Жоля, как большинство Штекеров, страдал тиком. Садясь на место, Жоля не был спокоен. Правда, перевод был сделан как будто хорошо, но почему вздумалось Прокопусу прервать его и посадить на место, не спросив разбора? Это не предвещало ничего хорошего.

И в самом деле, через минуту Гошка Ширвинский, сидевший на первой парте, ловко заглянул в журнал и просигнализировал поднятыми пальцами двойку.

Жоля хмыкнул, сильней завертел шеей и, кривя губы, поднялся с места.

— За что, Прокопий Владимирович, вы мне двойку поставили? — спросил он, надуваясь.

— За таран, — отрезал латинист. — Понял?

— Ничего не понял, — заносчиво выговорил Жоля. — Я хорошо перевод знаю. Вы неправильно двойку поставили.

Прокопий Владимирович захлопнул журнал и уставился на Жолю мутными, неподвижными глазами.

— Дурак, — уронил он мрачно. — Где ты нашел таран в тексте? На плечах у тебя таран. По подстрочнику переводишь. Сядь.

Он поднял узловатый палец и ткнул им в Жолиного соседа Петю Любовича:

— Ты.

Петя Любович легко поднялся и свободным, ловким движением подхватил на руку Тита Ливия.

Петя был тонок в талии, невысок и складен. Гимназическая куртка сидела на нем отлично. На щеках лежал свежий девичий румянец. Товарищи звали Петю Любовича Любочкой и перед гимназическими балами обучались у него мазурке.