Я не орала. Я терпела.

Когда я показывала Аньке свою новую картину, она дергала плечом.

— Не нравится? — удивлялась я.

Анька снова дергала плечом, потом говорила:

— У меня по рисованию всегда пятерки были.

Это значило, что она могла бы нарисовать лучше, чем я. Просто у нее нет времени.

Я молчала. Про себя думала: «Дура. Кусает руку, с которой берет корм. Хоть бы притворилась…»

* * *

Аньке постоянно звонили подруги: Валя, Галя, Тома, Мила, Ксюша…

Мой дом был как штаб, куда стекались все новости чужих жизней.

Заслышав звонок, Анька все бросала, убегала в ванную комнату и запирала за собой дверь.

Еда на плите горела. Ребенок рыдал.

Я бросала все свои дела, металась между кухней и детской. Анька не торопилась, уточняла время и место встречи.

Потом возвращалась на кухню, довольная переговором. Я сказала:

— Мясо сгорит, я вычту из твоей зарплаты стоимость мяса.

Анька округлила глаза. Они стали почти белые от возмущения.

— Вы не сделаете этого, — проговорила Анька.

— Почему же? Ты зарабатываешь, и я зарабатываю. Ты, наверное, думаешь, что мне деньги даром достаются…

— Подумаешь, рисунки рисовать…

— Красками дышать, — добавила я, — легкие травить.

— Потому что вы все жядные, — определила Анька. Так она произносила слово «жадные», через «я». С особым презрением.

Мне стало все ясно. Вот она — классовая ненависть. Из-за этой классовой ненависти в семнадцатом году произошла революция. Целую страну перевернули с ног на голову.

Анька — типично совковая тетка: волосы обесцвечены пергидролем, от корней чернота на четыре пальца. Впереди — три засаленные подушки: две сиськи и живот. Но с какой любовью обнимает ее моя маленькая внучка. Для ребенка нет никого более красивого, доброго, прекрасно пахнущего, чем эта Анька.