Девочка поджала одну ногу, и все увидели протертую насквозь подошву старой туфельки. Губы ее скривились, и она произнесла негромко - вероятно, не хотела, чтобы ее кто-то слышал, кроме нас:

- Мне в школу надо…

Мальчишки многозначительно покачивали в руках тяжелые биты.

- …Если я опоздаю, меня будут ругать, - отчаянно добавила она и осторожно, точно пробуя пальцами ног воду, ступила на первую ступеньку.

- Давай! Давай! Спускайся, - злорадно подбадривали ее.

- Вы будете бросать в меня камни? - Она шмыгнула носом.

Все молчали. И без слов было ясно, что намерения ватаги в отношении девчонки не слишком миролюбивы…

Я же отчаянно старался схватить за хвост ускользающую удачу, что так внезапно свалилась на меня.

- Эй, Томка, ты видела, кто сейчас сбил «цукорий»?

- Ты дурак! И все вы дураки…

Она повела худенькими плечиками под стираным-перестираным платьем и спустилась с крыльца, глядя прямо перед собой.

Кто-то из нас первым пустил камень по асфальту, прямо под ноги девочке. Второй, третий… Камни, словно трассирующие пули, веером слетались к тому месту, куда ступали ее туфли. Девочка подпрыгивала, пропуская их под собой, и, не выдержав, побежала…

Все началось с того душного вечера, когда во дворе появился высокий мужчина в толстых очках. Это был отец Томки - Спартак Адигезалович Адигезалов. Все знали, что он ушел на фронт в самом начале войны. И вот вернулся. В очках и гимнастерке с латкой на локте. Неизвестно, кто первым пустил слух, что Спартак не просто вернулся, как возвращались раненые, а убежал с фронта, дезертировал. Потом мы долго гадали, кто же пустил этот слух - то ли горбатая Зейнаб, то ли тетка Марьям, которая продавала соседям вонючее хаши. Но слух такой был. А так как у всех соседей кто-то воевал или уже был убит или ранен, то слух этот не оставили без внимания.