ГИТЛЕР. Ты, Эрнст, всегда был храбрецом.

РЕМ. Иногда, правда, нас заносило.

ГИТЛЕР. И сейчас заносит.

РЕМ (делая вид, что не расслышал). А как здорово мои штурмовики всыпали красным на митинге в "Хофбройхаузе" в ноябре двадцать первого! Расписали мы их бледные хари под цвет их знамени.

ГИТЛЕР. А помнишь историю с сапогом? Крысу Адорста помнишь?

РЕМ. С сапогом? Еще бы! Еле ноги унесли после очередной передряги. Смотрю на себя - вроде цел. Сам-то цел, а сапог смертельно ранен на поле брани!

ГИТЛЕР. Ну да - носок прострелен, и подметка разевает пасть.

РЕМ. Я хотел к сапожнику бежать, а ты говоришь: "Нет, постой".

ГИТЛЕР. Я сразу понял: героический сапог командира штурмовиков - это же памятник славной борьбы, он еще пригодится поднимать дух бойцов. Ты себе купил новые сапоги, а я твой старый, простреленный, отполировал как следует и поставил в наш штаб, на полку.

РЕМ. А потом какая-то сволочь сунула в сапог кусок сыра.

ГИТЛЕР. Жалко не нашли кто. Какой-нибудь еврей.

РЕМ. Ага, сунул в сапог сыр! Как-то раз, ночью, захожу я в штаб, вдруг слышу - кругом тишина, а откуда-то: хруп-хруп, хруп-хруп. Смотрю - из дыры в сапоге крысиная морда высовывается.

ГИТЛЕР. Ты рассвирепел, хотел ее немедленно прикончить.

РЕМ. А ты опять: "Нет, постой".

ГИТЛЕР. Кто подложил сыр - вопрос особый. Но мужественная крыса, с риском для жизни пробравшаяся в твой исторический сапог, показалась мне хорошим предзнаменованием, предвестницей удачи.

РЕМ. И с тех пор ты велел каждый вечер подкладывать в сапог по кусочку сыра.

ГИТЛЕР. Крыса мало-помалу привыкла. Помнишь, сидим мы с тобой вдвоем, беседуем ночь напролет, а она вылезает, бесстрашно подбирается поближе и сидит, смотрит. Я решил, что пора дать ей имя.