Водная гладь озерка была тиха и спокойна. Только в одном месте зоркий глаз следопыта приметил торчащую из воды камышинку. От нее шла едва приметная рябь. Камышинка чуть вздрогнула и застыла. Но ветра не было, и течения в озерке не чувствовалось, да и рыбы большой не водилось…

Карацупа спустил с поводка Ингуса, приказал ему плыть к загадочной камышинке, невинно торчавшей над водой. Ингус, выражавший все признаки крайнего нетерпения и злости, бросился в воду, и через минуту камышинка резко качнулась и стала вырастать. Из озерка вылез промокший человек, он с силой отбивался от вцепившегося в него Ингуса. Нарушитель выплюнул изо рта дыхательную трубку с нацепленной на нее для маскировки камышинкой и закричал:

— Уберите дьявола!

Карацупа отозвал Ингуса, ласково погладил его, а нарушителю приказал выбираться из воды.

Теперь «конь» оказался в собранном виде. У второго лазутчика нашли оружие, топографические карты, таинственный шифр, остро отточенный нож, ампулы с ядом.

В тот день, когда я стал свидетелем и участником задержания лазутчиков, добравшись до койки в казарме, я долго не мог успокоиться и все думал о школе пограничной жизни, великой и мудрой школе. Плеск речных струй, чуть слышный треск валежника, далекий шум осыпающихся песков в распадке открывали мне другую, невидимую жизнь, полную загадок, опасностей и тревог.

Узнал я и «секреты» лягушачьего кваканья. Лягушки возле самого зверя молчат, а квакают только, когда он поодаль. Человека они встречают молчанием, но стоит ему отойти, как они сейчас же подают голос. Так образуется своеобразная звуковая дорожка из лягушачьих голосов.

В суровой жизни границы, в которую я входил день за днем, месяц за месяцем, я открывал для себя и черты характера следопыта, и особенности его жизни. Все, что я раньше о нем слышал, представало делом: я видел, как он несет службу, как занимается с Ингусом и учит молодых бойцов, как радуется и грустит, мечтает и вспоминает то горькое время, когда был батрачонком.