Два ворона дрались в голубом небе. Один пикировал на другого, тот переворачивался спиной вниз, птицы, как руками, сцеплялись лапами и падали. У самой земли разлетались, и воздушный бой начинался снова. Возле шалаша бегали трясогузки, собирали каких‑то жучков–паучков, которые черными точками усыпали снег. Камчатские трясогузки были совсем такими же, как на материке. Только окраска их ярче, контрастнее.

Настало время отлива. Обнажившееся кое–где дно лимана, пригретое солнцем, парило, как будто по отмелям развели десятки костров. Множество чаек кормилось по мелкой воде, что‑то выискивая в иле. Прилетела черная ворона. Когда какая‑нибудь чайка находила добычу, ворона гонялась за ней до тех пор, пока не отнимала. Чайки, такие дружные возле гнездовий, были совсем равнодушны к тому, что каждую из них по очереди грабила ворона. А чуть поодаль такие же вороны вместе с чайками ходили по мелкой воде и сами добывали корм. Насытившись, черная разбойница подлетела к шалашу, уселась на сухую ветку ивового куста, осмотрелась, блеснув на солнце черным глазом, расправила и поудобнее сложила крылья. Щелкнула клювом и, кланяясь, начала издавать несвойственные ей, воркующие звуки. Растопырила перья, веером распушила хвост, обращая к солнцу свою весеннюю токовую песню.

С первой минуты, сидя в шалаше, Витька старался не пропустить тот желанный миг, когда вдруг где‑нибудь на тундрочке покажется медведь.

Но солнце забиралось выше, а медведь не приходил… Витька смотрел из небольшого окошечка и думал, что совсем недавно все это было только в его мечтах. А теперь и океан, и горы, и, может быть, медведь — все наяву. И что бы ни случилось, теперь он не отступит от своей мечты — изучать медведей. Он хорошо помнил, когда у него пробудилась эта страсть. И было‑то всего: случайный в их местах медведь с угла на угол перешел поле. Но этот след пройдет теперь, наверное, через всю Витькину жизнь…