В процессе зарождения мужского начала я думал о женщине хорошо — она теплая и ласковая, или еще: как непонятно о чем точно, но никак не представлял ее в виде безрадостного отмежеванного существа. А здесь — нате: смотрит на меня и дышит, и больше ничего такого — просто биологический факт. И как с ней прощаться: руку пожать, что ли?

Меня, согласно штатному расписанию, производство ждало и давно бы пора вернуться на пароход и кое-что сделать нужное и серьезное. А я сижу на земле, как раз напротив того малого предприятия в виде пальмовой хижины, и рассматриваю кругляшок неба сквозь бамбуковую палочку. Так на нем больше синевы, а лишнее, вроде листвы крон и крыш домов, не мешает наблюдать лазурь и удивляться.

Неустанно дует пассат, гоняя по морю волну, нещадно палит южное солнце, воздух пахуч и по-тропически, как кисель, тягуч. Голопузый мальчуган демонстрирует ассортимент переносной сигаретной витрины-мольберта, настойчиво рекомендуя купить родной ленинградский "Беломорканал" и улыбается. Временная женщина малого предприятия затеяла переставлять морские ракушки на прилавке, как будто сама с собой в шашки играет, и песню замяукала, вьетнамскую народную.

Как случилось, что мы все здесь оказались: и женщина, и мальчуган, и малое пальмовое предприятие? Кто здесь главный и значимый? Я ли, они ли? Мы временные и неважные, мы случайные и ненужные, круги на воде, печальный вздох мы.

Мальчишка — передвижной торговый пункт скрылся за углом туземного глинобитного жилища, женщина нечаянной международной любви, оправив одежу пошла, задом виляя, целеустремленно далеко. А я остался одиноко сидеть на обочине дороги в этой чужой заграничной стране. Знакомого русского ничего, все другое: повадки, мироощущение, быт. Женщины, кажется, не того, чего у нас хотят, мужчины не так ходят, думают. Зажмурюсь и не черноту вижу, как на северной родине, а синее или даже зеленое, с кругами и разводами, как на модной футболке семидесятых годов.