Белобрысенькая куда-то метнулась, возвратилась с тремя большими картонными стаканами мороженого, и вся-троица принялась отколупывать крохотные кусочки мороженого бережными и точными движениями деревянных палочек. Этим несоответствием между точными движениями рук и общей взбудораженностью - они извивались, вертелись, поминутно прижимались друг к другу, в такт каждому слову кивали, качали головами - девчонки напоминали разрезвившихся котят или щенят.

Беседа велась громко - это входило в задачи представления, имевшего целью возмутить, сразить, унизить. Заводила в их компании - плотная чернявая девица, почти без шеи, с голыми, кирпично-красными от загара ногами - рассказывала:

- А она и скажи: "Мне он даром не нужен, бери его себе". А я ей: "И возьму". Нет, это надо же, если уж ты гуляешь с парнем...

Подруги так пылко ее поддержали, что заглушили конец рассказа соображениями и примерами из жизни.

Тут откуда ни возьмись появились четверо парней и двинулись по проулку. Первый - в кричащем синем костюме, с красной розой в петлице, в лихо сбитом на правый глаз бумажном полицейском шлеме и с перышком в правой руке - вихлялся на ходу всем телом. Он мотал головой, дергал локтями, раскидывал ноги в стороны; лицо его сияло торжеством. Такое лицо бывает у героя дня, когда после приемов, приветствий, флагов, депутаций, банкета он спускается на улицу и идет сквозь ряды почитателей, разгоряченный всеобщим поклонением и шампанским, и на лице его помимо воли написано выражение простодушного самодовольства, которое откровенно говорит: "Да, я великий человек, из героев герой! Вот здорово-то!" И тут ты замечаешь, что он презрел всякую осторожность всякую осмотрительность, что в мыслях у него одно: какие вокруг славные, какие хорошие, какие добрые люди и как здорово, в сущности, устроен наш мир, раз можно не стесняться своих самых святых, самых благородных чувств и раз герой у нас может, не стесняясь, держать себя героем.