Мальчик был маленький, а горы были до неба. Взбираясь от тропки к тропке, онпродирался сквозь заросли папоротника, то разогретые солнцем и благовонные, тообдающие свежестью, когда он ложился в тени отдохнуть. Вздымался утес, за нимбушевал водопад, словно свергаясь с небесной выси. Мальчик окидывал взглядомпоросшие лесом горы — а глаза у него были зоркие, они различали на той вондалекой скале, меж деревьев, маленькую серну, — терялся взором в синевеглубокого, точно парящего неба, кричал, задрав голову, звонким голосом, отполноты жизни. Бегал, разувшись, по земле, всегда был в движении. Без концавдыхал теплый легкий воздух, точно омывавший все тело внутри и снаружи. Таковыбыли его первые труды и радости. Мальчика звали Генрих.

У него были маленькие друзья, они ходили не только босые и простоволосые, нов лохмотьях, полуголые. От них пахло потом, травами, дымом, как и от него; ихотя он не жил, подобно им, в хижине или в пещере, но ему нравилось, что отнего пахнет, как от других мальчиков. Они научили его ловить птиц и жарить их.Вместе с ними подсушивал он свой хлеб между горячими камнями, натерев егосначала чесноком. Потому что от чеснока вырастешь большой и будешь всегдаздоров. Другое средство — вино, они пили его, когда и где удавалось. И винобыло у всех в крови — у крестьянских ребят, у их родителей, у всей страны. Матьпоручила Генриха заботам одной родственницы и воспитателя, чтобы сын рос, какрастут дети в народе. Впрочем, и здесь, в горах, он жил в замке; замокназывался Коаррац. Местность называлась Беарн. А горы были Пиренеи.

Говор здесь был звучный, много гласных и раскатистое «р». Когда его материприспело время родить, она, по приказу деда, запела хорал, прося матерь божиюподсобить ей: «Adjudat me a d’aqueste hore»Это было местное наречие — все равно что латынь. Поэтому мальчик легко научилсяговорить по-латыни, но только говорить: дед запрещал ему учиться писать; да испеху не было, ведь он еще мал.