Васюков ухватил старое вышитое полотенце и вытер скамью; Алёхин сел. Не оставляя костылей, Васюков опустился на кровать и посмотрел выжидающе.

Алёхин начал издалека: поинтересовался, какие вески

Васюков отвечал обстоятельно, неторопливо, придерживая левой рукой культю и время от времени болезненно морщась. Он знал хорошо и местность, и людей, в разговоре его проскальзывали польские и белорусские слова; однако по говору Алёхин сразу определил: «Не местный».

– Вы что, нездешний? – улучив момент, спросил капитан.

– Смоленский я. А здесь попал в сорок первом в окруженье и партизанил три года. Так и остался. А вы по каким делам? – в свою очередь поинтересовался Васюков.

Алёхин поднялся, достал командировочное предписание и, развернув, предъявил его.

– «…для вы… пол… нения за… дания коман… дования», – медленно прочёл председатель. – Ясен вопрос! – осмотрев печать, немного погодя сказал он, возвращая документ и ничуть, однако, не представляя, какое задание может выполнять этот пехотный капитан с полевыми погонами на выгоревшей гимнастёрке в Шиловичах, более чем в ста километрах от передовой.

И Алёхин, наблюдавший за выражением лица Васюкова, понял это.

Он оглянулся на перегородку и, услышав от Васюкова: «Там нет никого», посмотрел инвалиду-председателю в глаза и тихим голосом доверительно сообщил:

– Я по части постоя… расквартирования… Возможно, и у вас будут стоять… Не сейчас, а ближе к зиме… месяца через полтора-два, не раньше. Только об этом пока никому!

– Ну что вы, – понимающе сказал Васюков, явно польщённый доверием. – Разве я без понятия? И много поставят?