– Как же это, а?

– В отряде был. В Налибоках зажали нас – осколком мины задело, – вздохнул Васюков. – Ну, умываться! – велел он сынишке.

Мальчуган проворно шмыгнул за перегородку.

– А жена где? – поинтересовался Алёхин.

– Ушла. – Переставив костыли, Васюков повернулся спиной к Алёхину и шагнул за перегородку. – В город сбежала. С фершалом…

Опираясь на костыль и наклонясь, он лил воду из кружки, а малыш, стоя над оббитым эмалированным тазиком, старательно и торопясь тёр чумазую мордаху ладошкой.

Алёхин в душе выругал себя – о жене спрашивать не следовало. Ответив, Васюков замолчал, замкнулся, и лицо у него стало угрюмое.

Умывшись, мальчик поспешно утёрся тем самым полотенцем, каким отец вытирал скамью для Алёхина, и проворно натянул маленькие, запачканные зеленью трусики.

Его отец тем временем молча и не глядя на Алёхина отрезал краюшку хлеба, сунул её в цепкую ручонку сына и, сняв со стены автомат, повесил себе на грудь.

Алёхин вышел первым и уже ступал по росистой траве, когда, услышав сзади сдавленный стон, стремительно обернулся. Васюков, стиснув зубы и закрыв глаза, стоял, прислонясь к косяку двери. Бисеринки пота проступили на его нездорово-бледном лице. Ребёнок, справлявший у самого порога малую нужду, замер и, задрав головку, испуганно, не по-детски озабоченными глазами смотрел на отца.

– Что с вами? – бросился к Васюкову Алёхин.

– Ничего… – приоткрыв глаза, прошептал Васюков. – Рана… открылась… Уж третий день… Должно, кость наружу выходит… Мозжит, мочи нет. А тут задел костылём – аж в глазах потемнело…

– Вам необходимо в госпиталь! – с решимостью заявил Алёхин, соображая, как это лучше устроить. – Насчёт машины я позабочусь, вас сегодня же отвезут в Лиду!

– Нет, нельзя, – покачал головой Васюков и, зажав костыль под мышкой, поправил автомат.

– Вы что, за ребёнка боитесь – оставить не с кем?