– Нет… А в госпиталь не могу! – Морщась от боли, Васюков переставил костыли и двинулся, выбрасывая вперёд ногу и подпрыгивая на каждом шагу. – Сельсовет оставить нельзя.

– Почему? – Алёхин, проворно открыв калитку, пропустил Васюкова вперёд. – У вас заместитель есть?

– В армию забрали… Никого нет… Секретарь – девчонка. Несмышлёная… Никак нельзя. Понимаете – не могу! – Опираясь на костыли, Васюков стал посреди улицы и, оглянувшись, вполголоса сказал: – Банды объявились. Третьего дня пришли в Соломенцы человек сорок. Председателя сельсовета убили, и дочь, и жену. А печать забрали…

О бандах Алёхин знал, но о случае в Соломенцах не слышал. А деревня эта была неподалёку, и Алёхин подумал, что в лесу, где будут вестись поиски, можно напороться не только на мины или на мелкую группу, но и на банду – запросто.

– Как же мне в госпиталь? – продолжал Васюков. – Да я здесь как на посту! Один-одинёшенек – и печать передать некому. За мной вся веска смотрит. Лягу в госпиталь, а подумают: струсил, сбежал! Не-ет! Не могу… Я здесь – советская власть, понимаете?

– Понимаю. Я только думаю: ну а в случае чего – что вы сможете?

– Всё! – убеждённо сказал Васюков, и лицо его сделалось злым. – Партейный я – живым не дамся!

Их нагнали две женщины, босые, в платочках, и, сказав обычное: «День добрый», пошли в стороне, несколько поотстав, – очевидно, им нужен был председатель, но говорить с ним при Алёхине они не хотели или же не решались.

Близ проулка Алёхин простился с Васюковым, причём тот попытался улыбнуться и тихонько, вроде виновато или огорчённо сказал:

– И какой же я председатель: образования – три класса. А никуда не денешься – другого нету!

Отойдя шагов тридцать, Алёхин оглянулся – подпрыгивая на костылях, Васюков двигался посреди улицы, на ходу разговаривая с женщинами. Позади него, силясь не отстать, бежал малыш с краюшкой, зажатой в руке.