Когда ему приносили обед, он говорил слуге: «Поставь здесь», но не прикасался к еде, а когда слуга уходил, бросал ее в угол своей тюрьмы. А так как там было, как мы уже говорили, почти совсем темно, служители не могли заметить, что изо дня в день он становился все бледнее. Через день пришла очередь того из слуг, кто больше других любил его. Слуга подал ему обед как обычно, и Гастон велел ему, тоже как обычно: «Поставь здесь». Но в этот день голос Гастона звучал очень слабо, и старый слуга, который едва мог его расслышать, подумал, что юный узник непомерно предается мрачному унынию. Потому он поставил блюдо, как ему было сказано, и стал оглядываться кругом. Когда глаза его привыкли к темноте, он различил сваленные в углу куски хлеба и мяса, принесенные в последние десять дней. Воду и вино узник выливал на пол, и земля их впитывала. Слуга ничего не сказал и пошел к графу.

Граф был мрачен и молчалив (таким он оставался все это время, с тех пор как случилось несчастье, так и оставшееся для него непонятным); когда слуга вошел, он заканчивал свой туалет и чистил ногти ножичком с очень тонким и острым лезвием. Он услышал, как отворяется дверь, но не повернул головы, так что старому слуге пришлось подойти прямо к нему.

— Монсеньер, Бога ради! Пожалейте своего сына, нашего милого господина, — проговорил старик.

— Что он еще натворил? — спросил граф,

— Ничего, монсеньер, только он впал в слишком глубокое для его возраста уныние.

— Тем лучше, — заметил граф. — Значит, Бог дал ему благодать покаяния.

— Простите меня, монсеньер, но мне кажется, такому славному мальчику не в чем каяться, но дело в другом. Пожалуйста, монсеньер, обратите внимание: по-моему, ваш сын решил умереть от голода.

— Что вы говорите? — вскричал граф.

— Это правда, монсеньер, я очень боюсь, что он так решил: кажется, он ничего не ел с тех пор, как оказался в тюрьме. Я видел всю еду, какую ему приносили, брошенной в углу его камеры.