Несколько евреев из тех, что вышли на три шага вперед, обернулись назад и по-литовски и по-еврейски разъяснили суть сказанного командиром. И тогда товарищ Штанько застыл надолго. Все до единого евреи, еще остававшиеся на месте, торопливо догнали своих товарищей, проделав положенных три шага.

- Так, - только и мог сказать потрясенный командир полка и после тяжкого раздумья, произнес: - Значит, все парикмахеры? Все хотят брить командира? А кто будет Родину защищать? Га? Кто будет кровь проливать за родное социалистическое отечество? Кто, мать вашу... Пушкин?

Евреи, неровно вытянувшиеся в новую шеренгу, пристыженно молчали. Во-первых, потому, что они, иностранцы, совершенно не знали имени классика русской литературы Александра Сергеевича Пушкина, а во-вторых, из-за того, что они, к великому неудовольствию подполковника Штанько, все поголовно оказались людьми одной профессии.

- Не нужен мне личный парикмахер. Обойдусь, - обиженно, словно ему плюнули в душу, сказал командир полка. - А этот табор - в минометную роту! Всех подряд! Пускай плиту в два пуда на горбу потаскают!

Он со скрипом повернулся на снегу, и опечаленный взор его упал на часового, застывшего в карауле. То был рядовой Моня Цацкес. Его длинный нос покраснел на морозе и делал солдата еще более похожим на заморскую птицу. Недобрые огоньки зажглись в очах командира.

- Скажи мне, боец, - спросил он тихим вкрадчивым голосом и скосил глаза на свою свиту, как бы готовя ей сюрприз. - Кем ты был на гражданке? До войны?

- Парикмахером, - со струей пара выдохнул Моня Цацкес.

Свита замерла. Старшина Качура напрягся до скрипа в ремнях портупеи. Подполковник Штанько грозно шагнул к часовому, хлопнул его рукой в овчинной рукавице по плечу и заржал как конь. Рассыпалась в смехе свита. Оттаяли, съехали к ушам каменные скулы старшины Качуры.

- Как звать? - "подобрев, спросил Штанько.

- Цацкес.

- Что за цацки-шмацки? Я фамилию спрашиваю!