Большое им спасибо. Возможно, ему однажды задали вопрос: "Как к вам относятся наши врачи?" или что-нибудь в том же роде, но столь же обезоруживающе простое. Что же касается "большое им спасибо", то, вполне вероятно, произнесено это было недели через две в ответ, к примеру, на такое: "Ваших сиделок переводят. Не хотите ли вы что-нибудь сказать им?" "Большое им спасибо".

- Не согласились бы вы рассказать нашим и вашим слушателям про героический бой, в котором вы были сбиты?

- С удовольствием. (Да у кого не бывает сотни поводов произнести "с удовольствием"?)

И следует возбужденный, естественный и, разумеется, крайне непосредственный рассказ.

И как венец монтажа - преамбула: "Несчастные раненые дали нам знать, что были бы безмерно счастливы поговорить по радио со своими близкими, и Радио-Штутгарт, желая скрасить им пребывание в плену, согласилось доставить в госпиталь аппаратуру для записи их выступления".

Разумеется, все это фальшивка, военная хитрость для введения в заблуждение. Не берусь сказать, что гнусней с точки зрения морали: вырвав отдельные фразы из речи военнопленного, состряпать монтаж или эскадрильями бомбардировщиков сровнять с землей польский город. Не берусь определить, что достойно, а что недостойно. Стоит отойти от некоего кодекса, как мораль теряет свою абсолютность. Но я усматриваю тут две допущенные ошибки: первая заключается в том, что мы очень

четко, с потрясающей очевидностью поняли, за что мы, я и мои товарищи, деремся, когда услышали, как немецкая пропаганда использует на такой игривый манер тех, в ком мы уверены больше, чем в самих себе.

Мы деремся за уважение к человеку. Безразлично, друг он или враг. Человека либо уважают, либо не уважают. И дело тут вовсе не в милосердии, а в чем-то неизмеримо более высоком. Расстрелы заложников? Военная необходимость. Можно быть в большей или меньшей степени жестоким. Можно избегать ненужного кровопролития, пощадить безобидные развалины, хотя вопрос тут ставится совсем на другом уровне.