— Скажите, вам было страшно… садиться на льдину? И когда в горы летали?..

Теперь он не видел лица Дали, казалось, она заговорила свободнее.

— Когда много летаешь, страх уходит. Есть чувство опасности, без него нам нельзя.

— У дяди моего оно, наверное, очень сильно… развито?

«Ах ты пигалица! — изумился в душе Соколов. — Да у тебя не только глаза, и зубки особенные». Строго сказал:

— Не думаю. Как раз в меру. Он хороший штурман, с ним я в небе спокоен.

— Хорошо летать, — вздохнула девушка. — Всю землю увидишь. Утром — лето, вечером — осень, сегодня — тайга или степь, завтра — горы или море. А у нас — только море…

Соколову захотелось ее утешить:

— С большой высоты и тайга, и степь, и даже море не так уж сильно отличаются. На земле мы чаще всего видим только аэродромы, а они похожи. Иметь море всегда рядом — совсем даже неплохо.

Влажный песок пляжа казался бурым, волны лениво накатывали на него мелкими гребешками, темными поплавками качались на отсвечивающей воде сонные чайки, сизый пасмурный горизонт наползал на берег, и где-то далеко над ним плыл мачтовый огонек судна.

— Здесь по утрам хорошо. Тихо-тихо, только море и… чайки. Я ждать отца привыкла. Маленькая была — камешки считала. На сколько дней отец ушел — столько камешков было… в ящике. По одному в день откладывала. Если их много, часть тайком от мамы прятала, Она находила и… незаметно возвращала.

Соколов тихо засмеялся. Сам-то он уж забыл свои детские хитрости.

— А я все жду отца. Как будто в море он… живет. Забыл нас, но вот вспомнит и вернется.

Она оступилась. Соколов осторожно поддержал ее, неожиданно для себя смутился от прикосновения теплой руки, но не выпустил ее локтя.

— Знаете, я тут янтарь находила. Два камня у меня есть… очень красивые. Только надо рано-рано вставать, его ночью… выносит море.

«Вот тебе, брат, и случай осчастливить». Соколов опустил руку в карман.