— Одну минуту. — Он остановился и, когда девушка повернулась к нему, надел на нее ожерелье.

— Что это? — Она провела рукой по камням, засмеялась. — Янтарь… Вы хороший подарок купили… она… обрадуется.

— Это — вам.

— Мне?.. Но… вы же не могли знать обо мне. Нет-нет, зачем же? Это дорогой подарок, и мама… спросит откуда. Спасибо вам, но я не могу… принять.

Она сняла и протянула ему ожерелье, наверное, не понимая в полудетской наивности, что мужчине невозможно взять обратно то, что он уже подарил.

— Мне некому его везти, — сказал Соколов. — И поверьте, я от чистого сердца.

Но она все так же протягивала ожерелье. Он подставил ладонь — в нее со стеклянным шорохом пролился холодок камней; сейчас они были темными, как осенний горизонт над морем, как поблескивающие в сумраке глаза Дали.

— Ну что ж, придется вернуть морю. Не возить же в самолете — малоподходящий талисман для военного транспортника.

Девушка слабо ойкнула, когда он коротким взмахом забросил ожерелье в море, нить лопнула, и было слышно, как просыпалась в воду дробь камней.

— Зачем же вы… так? Ох какой вы!.. Простите, я ведь правда… не могла взять.

— Это вы меня простите, Даля, — первый раз тогда он произнес ее имя вслух и захотелось повторить. — Я поступил несерьезно, но вы не сердитесь, Даля.

Неловкость оставила их не сразу, шли молча, уже повернули в освещенный переулок, спускающийся к морскому пляжу, когда она спросила:

— Это правда?

— Что правда?

— Правда, что вам… дарить было некому?

— Но вы же видели, я пытался подарить. И убедился — некому.

Она остановилась, помолчала минуту, чертя носком туфли по песку, и вдруг прямо глянула на Соколова:

— Хотите, я вас буду ждать? Каждое утро на берегу… Долго-долго буду ждать, пока снова не прилетите… Я люблю ждать…