* * *

С ремонтом дело становилось все хуже. Редела бригада судосборщиков: голод и истощение выводили людей из строя. К тому же морозы держались лютые, с ледяными ветрами и метелями.

Даже взобраться на леса было не простой задачей.

Однажды утром в общежитии, собираясь на работу, Толя заметил, что Володька Федотов лежит, не шевелясь, на своей койке. Толя подошел, чтобы разбудить его, но тут увидел, что Володька вовсе не спит. Он лежал, уставившись в одну точку.

— Ты чего? — сказал Толя. — Вставай, опоздаешь.

Федотов не ответил, даже глазом не повел на Толю.

— Что с тобой? Заболел? — Толя легонько потряс его за плечо.

— Никуда я не пойду.

— Почему?

— Не хочу.

— Володька, да ты что? Вставай, валяться — хуже только будет. Давай помогу…

— Уйди, говорю! — Федотов покосился на Толю. — Уйди, а то ударю! Не приставай!

— Ребята! — позвал Толя. — Идите сюда, с ним что-то неладно.

Лицо у Федотова было худое, немытое и вроде незнакомое. Костистый подбородок в темном, не бритом еще пушке упрямо выпятился.

— Болен? — спросил подошедший Пресняков.

— Не болен, а просто не хочу вставать.

— Что значит «не хочу»? — сказал Толя. — Если все залягут под одеялами и скажут «не хочу», так какой же судоремонт у нас будет, к чертовой бабушке? Раз не болен, так вставай.

Федотов уставил на Толю злые глаза, крикнул:

— Не лезь, Устимов! Ты к инженерам бегаешь харчиться, ну и бегай. А я не хочу вставать, и все!

Толя остолбенел. Потом шагнул вперед, рванул одеяло — с койки попадали ватник, пальто. Федотов лежал одетый, в валенках, расстегнутый ворот мятой рубахи обнажал длинную тонкую шею с голубой жилкой. Толя смотрел на эту шею и чувствовал, что гнев его остывает. Схватил шапку, рукавицы и быстро вышел из комнаты.

— Нехорошо ты сказал, Федотов, — промолвил Пресняков.