В темной тишине дома заплакал ребенок. Сначала раздался тихий тонкий звук, похожий на неуверенное мяуканье котенка. Но это только сначала. Ого, как заорал он через секунду! Он протестовал против всего, что ему не нравилось, он требовал то, что ему полагалось по его высокому званию, он ничего не хотел знать, ему наплевать на все, на все страсти, высокие и мелкие, которые раздирают взрослых людей. Он жил и оповещал об этом весь мир.

В сонной тишине дома, где-то глубоко в самой его теплой утробе, громко плакал ребенок.

— Душа, — сказал шепотом Владимир Васильевич. — Понимаешь. В доме живая душа…

— Ясно, живая, — вздохнула Елена Карповна, тяжело подымаясь с колен.

Она повернулась к своей двери. Он остановил ее:

— Постой. Это кто?

— А то не знаешь?

— Да не о том я. Кто родился, спрашиваю?

— Мальчик.

Владимир Васильевич вдруг тихо засмеялся и начал медленно, словно трудное делал дело, пальцами вытирать щеки и усы. При этом он повторял:

— Ишь ты! А? Смотри-ка. Это он кричит… Наследник… А ты что тут мне говоришь…

И он все смеялся, отчаянно осчастливленный тем, что в доме, который умирал у него на глазах, вдруг вспыхнул крохотный огонек жизни.

Не поняв этого, Елена Карповна с досадой прогудела: «Ох и крученый ты человек, Христос с тобой», и ушла к себе.

15

Когда наверху затихли тяжелые шаги. Валя прислушалась. В прихожей зазвучал глуховатый и, как всегда, чуть насмешливый тенорок отца, заставив примолкнуть расходившуюся старуху.

Валя задумалась, сидя у самого берега белой ночи, и уже не слушала дальше, о чем там гудит Еления…

Но все-таки, видно, она его допекла, своего терпеливого собеседника, потому что в его голосе зазвучали неслыханные до сей поры угрожающие раскаты: