— Не в свое дело не лезь! Вечкановых не суди. У самих ума хватит…

И сразу наступила тишина.

Она сжалась и окаменела так, как будто это к ней относятся грозные слова отца, и он сейчас войдет сюда для строгого отцовского суда над непокорной дочерью.

Тишина. И вдруг в этой темной, теплой тишине послышался голос сына. Для начала он негромко покряхтел, словно пробуя голос, но зато потом рявкнул во всю силу, заглушая все остальные звуки и разгоняя все страхи.

Валя бросилась к нему.

— Ну что ты, что ты, — зашептала она, склоняясь над постелью. — Ты не бойся, ты не один, и я не одна. Нас с тобой двое. Нам не страшно…

Она прижимала сына к груди, а сама судорожно всхлипывала и потягивала носом, как испуганная ночным видением девчонка.

— Нас не напугаешь, хоть кто приди. Мы не боимся…

Тишина. Тихие шаги и шепот у двери:

— Валя. Не спишь?

Отец! Он вошел.

— Не сплю.

— Он у тебя чего?

— Не знаю. Плачет.

— Плачет… — Вале показалось, что отец всхлипнул, но это было так невероятно, что она не поверила.

Он наклонился к дочери и положил свои ладони на ее голову. От него шел родной запах свежего смолистого дерева. Его большие шершавые ладони прошли по ее щекам, по шее, легли на плечи, потом скользнули по тонким горячим рукам и соединились под ее ладонями, державшими сына. Он словно хотел помочь ей держать его.

Валя, все еще всхлипывая, улыбнулась и осторожно убрала свои руки. Ее сын остался лежать в больших ладонях деда, как в люльке.

— Ого, какой! Да он у тебя, Валька, мокрый. Эх, ты! Перевернуть-то сумеешь? Ну-ка, давай вместе.

Он включил свет и, глядя, как дочь неумело пеленает внука, спросил:

— А сама чего плачешь?

— Разве я знаю? Плачу, и все.

— А как назовем?

— А я уже назвала: Володька!