А в голове от бессонных ночей стоит трескотня, как на ткацкой фабрике, - ничего не могу сообразить. Смотрю - у телеграфиста нос повис и губы висят. Разбудил, показал ему наган: "Что это? Саботаж?" Вытаращил он на меня говяжьи глаза и мятым шепотом: "Подбадривающего, а то опять засну..." Я побежал на пути, наковырял шашкой куски из лужи замерзшего коньяку, принес в шапке телеграфисту... Он сразу одушевился... Принимает депешу: эшелоны в двух перегонах от Чернухина, а Чернухино - последняя остановка. Меня так и ошпарило... Выскакиваю. Солнце уже зашло за дымы. Мороз еще крепче. Хоть бы две пироксилиновых шашки - взорвать мост! Ничего нет у нас, кроме патронов. Вызываю командира батальона: "Немедленно взять взвод пехоты, взять железнодорожных рабочих с инструментами, идти к станции Чернухино и развинтить все стрелки!.."

Совсем уже стемнело, луны не видно - затянута мглой. Стою на перроне, рву зубами варежку. Наконец - пошли огоньки фонариков в сторону Чернухина... Но как ползут! Ноги им, что ли, перешибло... И в морозной тишине все чудится мне гул колес. Я даже прилег на рельсы: чудится - гудит земля... Приказал погасить огни на станции и на путях, затоптать костры. И такая настала жуть - собака не тявкает в тишине. Только сапоги мои визжат, плачут...

Не помню, сколько времени прошло, - скачет верховой. Осветил его электрическим фонариком: "Стой! Куда?" На свет лезет в облаке пара заиндевелая лошадиная морда, соскакивает командир батальона: "Беда!" "Что случилось?" - "Не можем стрелки развинтить". - "Как не можете? - Я выхватил револьвер. - Сволочь". - Наган у меня в руке пляшет, кричу как-то уж даже не по-человечески. Лошаденка рвет морду. "Подожди орать, спокойно говорит командир батальона, - я тебе объясню: рабочие все ключи поломали на этом морозе, не пальцами же отвинчивать, черт!"