Мы с дедом вылезаем на берег. Дед тянет одно крыло невода, я – другое. Постепенно мы сходимся, торопливо вытягивая сеть. Главный поплав все приближается и приближается к берегу.
– Ниже нижницу! – кричит дед и с ожесточением бросает ком глины в воду перед главным поплавом.
Это для того, чтобы рыба, испугавшись, шла наутек и попадала в матицу. А матица – такой мешок из мелкой сетки в середине невода, из которого рыбе уже не выйти.
Вдруг бац! Вырвалась рыба из воды вверх, сверкнула серебряной чешуей и перелетела по воздуху через поплавки – только ее и видели.
– Ах ты, лихорадка, ушла ведь! – досадует дед, а сам, склонившись в воде, продолжает поспешно выбирать сеть.
В крыле ему уже попалась не успевшая уйти в матицу белобокая плотва. И кто-то тяжелый и сильный буравит воду – окунь, а может быть, и налим. Эх, только бы не шмыгнул под нижницу, не перепрыгнул бы через верхницу!
Разгораются рыбацкие страсти…
И все это видит и переживает дед Максимыч, хотя он сейчас и лежит на кровати под дряхлым своим полушубком.
Как диво дивное, стоит за окном светлая северная ночь. Наступил тот самый изумительный час, когда нет солнца, а заря заката слилась с зарей восхода. Не спится старому Максимычу. Думает он и сетует на свою болезнь. Привязалась она не в урочный час. Но все равно Максимыч ее пересилит, смерти не дастся. Добро бы год-два назад, когда жизнь была такая – хоть ложись да помирай. А теперь не то время, чтобы зазывать к себе старуху смертушку.
Смотри, сколько заботы о старике! Перед маем заходил Николай Иванович и сказал:
– Особым постановлением тебе, Андрей Максимович, Советская власть установила пенсию. И за квартиру теперь будете платить по самой малой норме, как семья героя труда и пенсионера. Да не Орликову, потому что отныне этот дом ему не принадлежит, а принадлежит коммунальному хозяйству, народу, значит.