— Нехорошо перед народом срамиться, старпом, очень нехорошо.

Этого не следовало говорить. Алексей Иванович Бекренев не понимал шуток. А тут еще штурман, бравший пеленг, крикнул:

— Видно, цель великовата.

Бекренев нахохлился и стал похож на боевого петуха. Он покосился в сторону штурмана, строго взглянул на краснофлотцев и попытался принять вид безразличного наблюдателя.

Долганов несколько раз прицеливался и опускал винтовку. Хотелось убить большого тюленя, да так, чтобы без хлопот взять на борт, и вот он рассчитывал, выжидал.

У Бекренева не хватило терпения, он громко и независимо сказал:

— Нацеленная винтовка даже не пугает. Пожалуй, придется выстрелить, товарищ командир.

— Придется, — невозмутимо согласился Николай Ильич и спустил курок.

Тюлень вскинулся и ткнулся мордой в лед. Штурман зааплодировал и крикнул:

— Учитесь, Алексей Иванович!

— Здорово, здорово, — неохотно согласился Бекренев.

— Всегда следует в голову бить, — будто извиняясь за свой успех, объяснил Николай Ильич. — Вы попробуйте по такому рецепту, старпом.

Он отдал винтовку и пошел смотреть, как поднимут добычу.

Колтаков сменился с вахты и на правах старого зверобоя разделывал тюленя. Вокруг толпились незанятые краснофлотцы, и присяжный зубоскал, радист Головченко, предлагал:

— Первым делом — тюленьи гляделки товарищу Колтакову. Свои у него небось устали, трудно даже в кильватер держать.

— С чего бы это? — поощрил кто-то, поняв насмешку радиста.

— А собственные у него слезой изошли: в Архангельск не попадем!

Колтаков покосился на радиста и ловким ударом отделил горло нерпы.

— Можете получить, товарищ Головченко, для успеха в самодеятельности. Богатые голосовые связки — первый певец был на лежках Белого моря.

— Товарищ Головченко — тенор, ему не подойдет, — сказал кто-то под общий смех.