Я назвал свое решение дерзким. Сама по себе затея не представляла ничего особенного. Но для мальчишки она была дерзкой. Надо было проплыть добрых четыре-пять километров по глубоким местам, почти совершенно потеряв из виду берег. Я никогда еще так далеко не ходил на шлюпке. Редко случалось мне выходить из бухты на какую-нибудь милю, да и то по мелководью. Правда, я объехал с Гарри всю бухту, но шлюпкой всегда управлял он, и, доверяя его опытности, я никогда не боялся. Теперь было другое дело, я был один. Все зависело от меня самого. Если б что-нибудь случилось, мне бы не от кого было ждать помощи или совета. Едва я отъехал на полтора километра, как моя затея стала мне казаться не только дерзкой, но и безрассудной, и любой пустяк мог заставить меня повернуть обратно.

Но мне казалось, что на меня смотрят с берега. Какой-нибудь мальчик из тех, что мне завидуют — такие были в поселке, — мог видеть, как я отправился на островок, мог легко понять, почему я повернул назад, и уж наверняка стал бы меня называть трусом. Поэтому я приободрился и приналег на весла.

В восьмистах метрах от рифа я бросил весла и обернулся, чтобы посмотреть на него. Прилив был на самой низкой точке, и островок совершенно вылезал из воды, но черные камни не были видны из-за птиц. Казалось, что на них сидит стая лебедей или гусей. Но я знал, что это чайки, многие из них кружились в воздухе, наблюдая за рыбой. Я слышал их резкие крики издалека, потому что ветра не было.

Трудно сказать, как мне хотелось попасть на риф и поглядеть вблизи на птиц. Я думал подойти к ним поближе и остановиться, чтоб не спугнуть их. В надежде, что они меня не заметят, я греб мягко и бесшумно, как переступает лапами кошка, подстерегающая мышь.