Было уже совершенно темно, но Петров ориентировался безошибочно, хотя они выдвинулись сюда только прошлой ночью. Лишь изредка он приостанавливался, пропуская очередную колонну незнакомых подразделений и частей, именуемых, согласно приказу, хозяйствами.

Он скатился по сбитым ступенькам вниз, отбросил плащ-палатку, закрывающую вход, и оказался в глубоком и весьма просторном блиндаже. Светили три фитиля в сплющенных сверху крупнокалиберных гильзах.

Дневальный, сидящий на краю нар, у входа, вскочил и крикнул протяжно:

– Взво-о-од!…

– Отставить! – сказал Петров. – Взводный здесь? Здорово, старшина.

– Здорово, старшина, – добродушно ответил рослый парень, выйдя из полумрака.

Их сближало то, что оба они были москвичи, что оба старшины и оба на офицерских должностях.

– Чаю хочешь? – спросил хозяин. – Обожди только, сейчас они хлеб доделят.

Лишь теперь Петров заметил, что посредине блиндажа, на расстеленной плащ-палатке, делят хлеб. Долгое время, уже привыкнув, они получали сухари, и лишь недавно, когда фронт притормозил, тылы догнали их, полевые пекарни обосновались где-то поблизости.

Занимая середину блиндажа, на полу была разостлана плащ-палатка, солдат, которому это было доверено, опустившись на колени, умело резал финкой хлеб, остальные стояли кругом и смотрели. Вероятно, было буханки три с половиной или четыре, – сейчас он уже заканчивал. Он разделил очень тщательно, с довесками, и, не вставая, подался назад, сел себе на пятки, давая дорогу товарищам. Они быстро, но не суетясь, с достоинством, взяли каждый свою, по возможности заранее присмотренную пайку. Он, поднявшись, положил оставшуюся на край нар и стал счищать мякиш, налипший на лезвии.

– Садись, – пригласил Петрова старшина. – Спирту выпьешь?

– Нет, я только чаю.