Но это было в прошлом, а сейчас было другое.

Джонни протопал через тюремные ворота на свободу.

Он охуевал от счастья и хватался за воздух, который вонял говном (тюрьма находилась рядом с городским дерьмохранилищем).

Это было сладкое говно свободы, говно, которое в корне своем говенном отличалось от говна тюрьмы, того, что находится в параше, но при том воняет на всю камеру, камеру, в которой соблюдаются все твои гребаные гражданские права, и говно, то, что люди производят на воле — эти два очень разных говна.

И был еще сладкий звук, музыка счастья звучала в небе раннего утра свободы, та музыка, которую Джонни-Грустняк безошибочно отличал от любой другой — ревел Харлей. Из-за калохранилища как видение, как символ вольницы вылетала охуенная тачка, вылетала и подруливала к воротам тюрьмы.

— Ну че, Джонни, все круто! — рявкнул Бобби Соккет, осадив блестящую стальную лошадку ровняк перед ним.

— Да, да, да, — прошептал Джонни и погладил свастику на бензобаке. — Ты хорошо делал свое дело, пацан, — Джонни продолжал гладить свою лошадку, разукрашенную молниями-рунами СС. Тачка была как песня штурмовиков Гитлера. Она была прекрасная аж жуть, и ужасная просто прелесть… Собранная своими руками по спецзаказным деталям, рукояти с изображением смерти, движок на 74 оборота, хром.

— Гонял ее каждую субботу и каждое воскресенье драил, аккурат после церкви, точно как ты велел — Бобби Соккет раздувался от счастья, что смог услужить самому великому Джонни-Грустняку.

— Все нормально, — скупо выразил свое одобрение Джонни-Грустняк, — погнали, пацан. Он повернул ключ зажигания, и аж прослезился чуток, когда тачка заревела под ним. Под свободным Джонни!!!

— Пора повидать мою мелкую сестренку.

И они погнали свои задницы как черти, с фантастическим ощущением скорости в заднем проходе.