Было бы здорово сейчас явиться на почту, заказать разговор с Баку и позвонить Гаджи. И без всяких околичностей спросить его: помнишь ту вечеринку? Помнишь, как ты просил нас поделиться своею мечтой? У меня есть мечта. У меня не одна мечта, а целых пять.

Он, наверное, решит, что я пьян, и спросит: "Что ты имеешь в виду?"

"Значит, ты не помнишь, значит, все, что вы говорили тогда, - ложь и у вас не было мечты, вы ее придумали?!"

"Бог с тобой, - скажет Гаджи. - О чем ты?"

"Вот видишь, ты забыл. Ты забыл, как я сказал: моя мечта - чтоб сбылись ваши мечты? Я вас обманул, но и вы меня обманули. И нечего спрашивать: "Откуда у тебя апатия?" Чем ты отличаешься от меня? Тем, что смотришь футбол на стадионе, а я по телевизору? И это дает тебе основания для оптимизма?"

Фира считала меня безразличным, но я мог заменить ей Олега Попова. Значит, было во мне что-то. Значит, есть во мне другой человек, иначе стал бы я спрашивать:

"Почему? Почему? Почему?" Стал бы я бить себя в грудь и говорить: я плохой?

Впрочем, завтра, может быть, я этого не скажу. Не каждый день умирает Фирангиз... Завтра все уляжется, и я опять стану самим собой - кандидатом Сабиром Меликовым, постояльцем пансионата Иосифа Басса.

Я понимаю, что все зависит от меня самого. Моя судьба - в моих руках. Но это громкие слова, и если в сердце нет желания, то и руки беспомощны. Они безвольно повисают вдоль тела.

...В зале вспыхнул свет.

- Жалко, - сказал Толик. - Посмотреть бы еще раз. И он взглянул на меня.

- Нет, на сегодня хватит.

Мы вышли из кинотеатра и побрели по улице.

"А смешной все-таки псевдоним у этого Кемаля, - вспомнил я. - Не псевдоним, а протест; я в смерть не верю - где оборвется, там и оборвется. Он протестует хотя бы этим. Фира - она однажды видела Аджалсыза у Толика на дне рождения - говорила, что ему бы надо взять псевдоним "Аладжсыз"6. Какой он Аджалсыз, он Аладжсыз!"