Вера. Завтра последний день, и начну жить в удовольствие, как сумасшедшая. Дотяну я до завтра? Хасаныч. Кто тебя знает? По моим расчетам, ты уже год перехаживаешь. Но рак — болезнь с интригой. Не добивает тебя никак. Ждет чего-то. Купила квартиру-то? Вера. Купила. Хасаныч. Хорошую? Вера. Лучше некуда. У Академии, окно на Сан-Марко, внизу Большой канал. Хасаныч. Академия! Ты не поленись — сходи в Академию, на «Грозу» Джорджоне полюбопытствуй. Свой вариант сюжета предложишь. Я, помню, когда с женой, покойницей, серебряную свадьбу в Венеции отмечал, свой вариант определил: лежащая на картине обнаженная гражданка страдает язвой двенадцатиперстной кишки, а проходящий мимо гражданин — доктор, и она ему жалуется на характерные боли в желудочной области. Вера. Хасаныч, почему у меня уже ничего не болит? Значит — со дня на день? Хасаныч (резко посерьезнев). Значит — так. Обычно так. Но опять же — у тебя болезнь в той стадии, когда и прогнозировать толком невозможно, кроме как — со дня на день. Боишься? Вера. Устала бояться. Скорее бы, и желательно во сне. X а с а н ы ч. Во сне! Во сне — это роскошь, доступная только людям высочайшей духовной пробы, не нам с тобой, греховодникам. Мы обязаны помучиться. Коньяком не побрезгуешь? Вера. Наперсток. Хасаныч (вытаскивая из ящика стола фляжку). Я больше и не предлагаю. Пятьдесят лет коньяку. На пятнадцать больше, чем тебе. Доктор аккуратно разливает коньяк по двум продолговатым мензуркам и протягивает одну гостье. Вера (поднимая мензурку к глазам). Красивый коньяк. Багрянцем переливается. За тебя, Хасаныч!