Первая в районе школьница-парашютистка! Впереди — занятия в аэроклубе, аудитории института, физкультура и спорт…

Война…

Она сразу куда-то в сторону отодвинула все прежнее, довоенное, все девичьи заботы, волнения, мечты и планы.

Уже на второй день войны отец ненадолго забежал домой в новенькой, сидящей колом шинели, с красной звездой политсостава на рукаве…

Через неделю сурово, совсем как взрослый, попрощался Женька. Его призвали в какую-то военную школу. Еще через неделю пришла домой мама в форме военного врача третьего ранга и, взяв с Ани слово, что та завтра же уедет к дяде Андрею, в Саратов, — вечером отправилась санитарным поездом на фронт.

Так, совсем неожиданно, казалось, в один миг, девушка осталась одна. Но ни к какому дяде она не поехала. Ее видели в московских военкоматах, где она настаивала, чтобы ее немедленно отправили воевать. Военкомы с уважением глядели на ее значки, особенно на парашютный. Однако совсем еще детские косички и весь ее вид (ну, ни дать ни взять тринадцатилетняя девчонка!) сразу вызывали у них грустную снисходительную улыбку. Одинаково вежливо они говорили ей: «нет, не можем, не имеем права, обойдутся без вас».

Только в райкоме комсомола, сурово выслушав горячие, несдержанные просьбы, ей дали направление рыть окопы и противотанковые рвы.

Все позднее лето и осень Аня не расставалась с лопатой. Руки ее обветрили, огрубели. И по ночам, во сне, девушка видела мелькающие лопаты, чувствовала запах сырой потревоженной земли.

Фашистские стервятники бомбили и расстреливали из пулеметов работающих женщин, девушек, стариков, а на дорогах — толпы измученных дальними переходами беженцев. Аня научилась прятаться от самолетов в окопах, на откосах рвов, в воронках и ямках, научилась вжиматься в траву до боли и ненавидеть всем сердцем, гулко бьющимся в груди, ненавидеть врагов.

…Фронт подошел к столице. В ноябре Аня вернулась в Москву — и не узнала родного города: грозный, настороженный, он весь ощетинился стволами зенитных орудий, бесчисленными «ежами» из рельсов и двутавровых балок. Памятники укрылись мешками с песком, а по ночам в небо всплывали металлически поблескивающие, неповоротливые туши аэростатов. Даже Москва-река в районе города спряталась под покров камышовых и фашинных матов.