По многорядной автостраде в потоке машин катит новенький «Кадиллак». За рулем бородатый раввин, а рядом — теща Ромы, в парике, черном платье, как и подобает религиозной женщине.

Теща. Вы знаете, Рэбе, мое подлинное русское имя? Которое я носила всю жизнь… пока не перешла с божьей помощью в иудаизм.

Раввин. Интересно, как вас звали по-русски, Хая?

Теща. Анна Ивановна! А? Такая кацапка! Такой антисемиткой была! Как увижу еврея — гусиной кожей покрываюсь.

Раввин. Даже не верится. У вас же зять — еврей.

Теща. Сколько он от меня, бедный, натерпелся. В Израиль сбежал от меня. Но я его и тут настигла. Никуда не денешься, голубчик. Любишь на саночках кататься…— с моей дочкой, я имею в виду, — люби и саночки возить.

Раввин. Так что же вас, Хая, побудило сменить веру и стать такой ревностной еврейкой?

Теща. Я вам так скажу, Рэбе. Я человек простой и бесхитростный. Уж во что поверю, бей меня до смерти — не изменю. Внуки мои по вашим законам, то есть по нашим… не будут считаться евреями, если у них по женской линии в роду нет евреев… Так ведь? Ну, я и приняла на себя эту ношу. Перешла в иудаизм, теперь у моих внуков бабка — еврейка. Значит, все в порядке. Трепещите антисемиты. Теперь я в каждом, кто не наш, вижу антисемита.