- Что желаете, сударь? - спросил он сухо.

- Кофе я желаю, - сказал сударь, показывая почему-то на живот официанта, и посмотрел в сторону Ситэ. В конце концов, подумал он, елси она, дура такая, провела ночь с ним, то можно и простить. Не каждый же день, в конце концов, ваша жена спит с дирижером мировой известности. Да, безнравственно. А сами вы с кем спите? Вот то-то. Это как, не безнравственно?

""""

Фермер вышел было на Шатле, но передумал и зашагал к Новому Мосту. Он шел и лениво-соно размышлял.

Он вспомнил свою первую встречу с этим городом, тогда, двадцать лет назад, когда он, длинноволосый провинциал, пытался выиграть здесь конкурс пиянистов. Ничего не выиграл, конечно.

Ему вспомнилось его тогдашнее открытие, - что в Шестом Полонезе, где у Шопена переливаются аккорды, можно и нужно просто скакать вверх по гамме звенящей сильной октавой. Что это ярче и интереснее. Сто лет назад многие заметили бы, что американский наглый молоденький выскочка поправил Шопена. А может и не заметили был. Тогда, двадцать лет назад, никто ничего не понял.

И только недавно, какой-нибудь год или два (точно, два) назад он проиграл этот полонез снова и понял, что прав все-таки Шопен, и что самонадеянность еще не признак таланта. Или даже вкуса. Прав Шопен - и периливы звучат очень утонченно, вдумчиво, а октава, наоборот, сбивает весь запал, портит поверхность.

Американец был вторым дирижером мира, и по всем признакам должен был вскоре стать первым. У него не было иллюзий по поводу собственного дарования. Он знал, что славу свою получил лишь из-за упрямства и умения распологать к себе людей. Что то, что он действительно неплохо готовит оркестр - просто совпадение. Что дирижеру вообще не нужен талант, а только хороший вкус. Что музыка для него давно умерла, отрафировалась. Что он любит почитать детектив перед сном. Поудить рыбу днем.