- Посмотрите-ка. Муза Парижа, клянусь Джорджем.

Это запомнил ось. Глядя утром в зеркало и находя какой-нибудь дурацкий и подлый прыщик на виске, она было расстраивалась и сникала от вселенской жалости к собственной персоне, но вдруг вспоминала, что она - Муза Парижа. С годами это как-то стало забываться, сглаживаться, пока совсем не пропало. А вчера вечером.... поздно вечером.... вдруг вспомнилось. И она тихо плакала, прислонившись лбом к известняковой стене. А потом побежала на Сан-Мишель. Была ночь, и было утро.

Где-то напротив играло стерео, звонкий тенорок осторожно так выводил слова,

Там, где свет фонарей

Так тих и нежен и будничен,

Где так спокойно величие

Старых стен, там она

С Елисейских Полей

По-предрассветному сумрачных

В пустоту безразличия

Уходила одна.

Мерный стук каблуков,

Слегка вульгарен широкий шаг,

И стройных ног жесткий силуэт....

И так далее. Потом все стихло.

Руки слушались плохо, было слишком рано. Глаза слипались, а мир был пустум и звонким, и липким, да, как бокал, томящийся в раковине с прошлой недели. Мод толкнула окно. Переулок со скошеными стенами средневековых построек токько начинал светлеть. В сером свете яркая реклама концертов американского дирижера казалась темно-коричневой.

Нужно было вернуться в постель к этому.... как его.... студенту. С его телячьими ласками. Ей было хорошо. так хорошо, что стыдно самой себе признаться. Он не был красив, и строен тоже не был, и брюхо у него было, как у всех лионцев, волосатое. И говорил он всякие глупости о том что вот именно она, что всю жизнь искал (это в двадцать-то лет!... кретин), что пойдут они завтра в кафе (чтоб все знакомые видели, и хвастать будет соученикам - сорокалетнюю зацепил!), и будут пить кофе и целоваться. Кофе, блядь.