— Ох, Йорг, — вздохнула Арлин. — Ты же просто не любишь людей, правда?

Йорг вздернул бровь, не ответил. На его чувства к массам Арлин всегда отвечала одинаково: как будто не любить людей — непростительный душевный недостаток. Но ебаться с ней было отлично, а сожительствовать — приятно; почти всегда.

Они вышли на бульвар и зашагали дальше: Йорг со своей седой рыжей бородой, ломаными желтыми зубами, вонью изо рта, багровыми ушами, испуганным взглядом, в захезанном драном пальто, в руках — трость с набалдашником из слоновой кости. Лучше всего ему бывало, когда совсем херово.

— Блядь, — сказал он. — Все срет, пока не сдохнет.

Арлин покачивала задницей, совершенно этого не скрывая, а Йорг колотил тростью по тротуару, и даже солнце глядело на них сверху и говорило: Хо-хо. Наконец дошли до старой развалюхи, где жил Серж. И Йорг, и Серж художествовали уже много лет, но лишь совсем недавно за их работы начали платить чуть больше поросячьих хрюков. Они голодали вместе, а слава обрушилась на них порознь. Йорг с Арлин вошли в гостиницу и стали подниматься. В коридорах смердело йодом и жареной курицей. В одном номере кого-то ебли, и этот кто-то даже не пытался ебли скрывать. Доползли до мансарды наверху, и Арлин постучала. Дверь чпокнула — за ней стоял Серж.

— Ку-ку! — сказал он. И покраснел. — Ой, извините… прошу.

— Что это с тобой? — спросил Йорг.

— Садитесь. Я думал, это Лайла.

— Ты играешь с Лайлой в прятки?

— Да это фигня.

— Серж, послал бы ты эту девчонку. Она тебе мозг ест.

— Она мне карандаши точит.

— Серж, она слишком юная для тебя.

— Ей тридцать.

— А тебе шестьдесят. Разница — тридцать лет.

— Тридцать лет — слишком много?

— Конечно.

— А двадцать? — спросил Серж, глядя на Арлин.

— Двадцать лет — приемлемо. А тридцать — непристойно.

— Поискали бы, ребята, баб своих лет, а? — спросила Арлин.