– Вы еще пишете, Барни?

– Блядь, я все время пишу.

– Поклонники работать не мешают?

– Иногда бабы меня, блядь, находят, только надолго тут не задерживаются.

– А книги хорошо продаются?

– Чеки шлют.

– Что посоветуете молодым писателям?

– Пить, ебаться и курить побольше сигарет.

– Что посоветуете писателям постарше?

– Если они еще живы, мой совет им не нужен.

– А из какого импульса вы создаете свои стихи?

– А срешь ты из какого импульса?

– Что вы думаете о Рейгане и безработице?

– Я не думаю о Рейгане или безработице. Мне скучно. Это как полеты в космос или Суперкубок.

– Что же вас тогда тревожит?

– Современные женщины.

– Современные женщины?

– Одеваться не умеют. Не туфли, а ужас.

– А что вы думаете о «Женском освобождении?»

– Как только им придет охота поработать на автомойке, встать за плуг, погоняться за двумя парнями, которые только что ограбили винную лавку, или почистить канализацию, как только им захочется, чтоб им в армии сиськи отстрелили,- я буду готов сидеть дома, мыть посуду и скучать, собирая с ковра хлопья пыли.

– Но нет ли в их требованиях какой-то логики?

– Есть, конечно.

Стахман налил себе еще. Даже когда он пил из стакана, вино текло по подбородку и на рубашку. Пахло от него так, будто он не мылся уже много месяцев.

– Моя жена,- сказал он.- Я ее до сих пор люблю. Дай-ка мне телефон?

Я дал. Он набрал номер.

– Клэр? Алло, Клэр? Он положил трубку.

– Что там? – спросил я.

– Да как всегда. Бросила. Слушай, пошли-ка отсюда, в бар сходим. Я и так слишком долго в этой дыре просидел. Мне нужно выйти.

– Только там дождь. Уже неделю идет. Все улицы залило.

– Плевать. Я наружу хочу. Она сейчас наверняка с кем-нибудь ебется. Причем даже каблуков не сняла. Я ее всегда просил не снимать.

Я помог Бернарду Стахману надеть старое бурое пальто. У него не осталось ни пуговицы. Оно все заскорузло от грязи. Таких в Л. А. не носят – тяжелое, неуклюжее, должно быть, его носили в Чикаго или Денвере еще в тридцатых.