– Да,- ответил я. Затем пошел и открыл окно, вдохнул свежего воздуху. Дождь шел много дней, и воздух был чист и свеж.

– Слушай,- сказал он.- Я тут уже давно по-ссать собираюсь. Принеси мне пустую бутылку.

Пустых бутылок вокруг было много. Одну я ему подал. Ширинка была не на молнии – только пуговицы, а застегнута лишь на нижнюю, так его раздуло. Он рукой вытащил пенис и пристроил головку к горлу бутылки. Едва начал мочиться, пенис напрягся и стал мотаться из стороны в сторону, моча брызнула – и на рубашку, и на штаны, и в лицо, и, что совсем уж невероятно, последний выплеск ударил ему в левое ухо.

– Хуево быть калекой,- сказал он.

– Как это произошло? – спросил я.

– Что произошло?

– Как вы стали калекой?

– Жена. Переехала меня на машине.

– Как? Зачем?

– Сказала, терпеть меня больше нет сил.

Я ничего не ответил. Щелкнул камерой пару раз.

– У меня снимки есть. Хочешь на мою жену посмотреть?

– Ладно.

– Альбом вон там, на холодильнике.

Я сходил взял, сел. Кто-то фотографировал только туфли на высоком каблуке да тонкие женские лодыжки, ноги в нейлоне с подвязками, разнообразные ноги в колготках. На некоторых страницах наклеены рекламки с мясного рынка: ростбиф из лопатки, 89 центов за фунт. Я закрыл альбом.

– Когда мы развелись,- сказал Бернард,- она отдала мне вот это.

Он сунул руку под подушку на кровати и вытащил пару каблукастых туфель на длинных шпильках. Покрыты бронзой. Он поставил их на тумбочку. Потом налил себе еще.

– Я с этими туфлями сплю,- сказал он.- Занимаюсь с ними любовью, а потом мою.

Я еще пощелкал.

– Вот, хочешь снимок? Хороший ракурс- Он расстегнул одинокую пуговицу на штанах. Исподнего на нем не было. Взял туфлю и ввинтил каблук себе в зад.- Давай снимай.- Я снял.

Стоять ему было трудно, однако, держась за тумбочку, он встал.