Должно быть, на второй месяц пребывания в лечебнице Мада предложила, вернее, спросила - сначала сестру Энсел, а затем мужа, - не поедет ли сестра к ним на неделю, после того как Маду выпишут. Это как раз совпадает с ее отпуском. Только на неделю. Только пока Мада не привыкнет снова к дому. "А вы хотите, чтобы я поехала?" В сдержанном голосе звучало обещание. "О да. Мне сперва будет трудно". Не зная, что она понимает под "трудно", Мада Уэст, несмотря на будущие линзы, все еще ощущала себя беспомощной, нуждающейся в ободрении и опеке, которые до сих пор она находила только у сестры Энсел. "Как ты думаешь, Джим?"
В его голосе удивление боролось с нежностью. Удивление, что жена так высоко ставит сиделку, нежность - естественная для мужа, потворствующего капризу больной жены. Во всяком случае, так показалось Маде Уэст, и позже, когда вечерний визит закончился и муж ушел домой, она сказала сестре Энсел: "Никак не могу понять, пришлось ли мое предложение по вкусу мужу". Ответ прозвучал спокойно, ободрительно: "Не тревожьтесь, мистер Уэст примирился с этим".
Примирился с чем? С изменением привычного образа жизни? Трое, вместо двоих, за столом, обязательная беседа, непривычный статус гостьи, которой платят за преданность хозяйке? (Хотя на это не будет ни намека, и лишь в конце недели, словно между прочим, ей будет вручен конверт с деньгами.)
- Представляю, как вы волнуетесь. - Сестра Энсел у изголовья, легкая рука на повязке; тепло ее голоса, уверенность, что еще несколько часов - и она, Мада, будет свободна, наконец заглушили многодневные сомнения. Успех. Операция прошла успешно. Завтра она снова будет видеть.