Сначала Владимир Михайлович облюбовал одного котенка, даже не присматриваясь, какого он пола, но потом переменил выбор; его привлек котенок, более щедро одаренный белым фигуративным окрасом: причем не только все четыре лапки его были окунуты в белые носочки, а белый шейный бант предусмотрительно переходил в того же цвета фартук на животике, но и всю мордочку разделяла надвое аккуратная белая полоска, словно проведенная кисточкой, несколько щедрее пачкавшая левую половинку рта.

Так в квартире Гординых утвердился Мухин, а все остальные единокровные и единоутробные его братья и сестры были благополучно утоплены поэтом-гуманистом в ведре с водой и вынесены в мусорный контейнер.

Муха потом долгое время перепрятывала сынишку, таскала его в зубах, как мышь; усердно тетешкалась, как с любимой игрушкой; словом, вела себя как истинная первородящая, осчастливленная волею провидения.

Мухин вырос барчуком, ленивцем, нахаленком с примесью кошачьей олигофрении, обусловленной влиянием возможного инцеста (Гордины ведь считали Муху незаконнорожденной дочерью Мурзика), но полностью поручиться за справедливость подобного суждения Владимир Михайлович, конечно, не мог. Хотя нередко не только думал об этом и с поэтической настойчивостью убеждал Марианну Петровну присоединиться и слиться в едином порыве безоговорочного осуждения разврата; мало того, он пытался получить хотя бы устное согласие любых других слушателей, бывавших в гостеприимном доме собакокошколюбов.

Старый Мурзик после рождения сына, как говорится, забил болт на романтические отношения с Мухой и крайне редко снисходил до общения с вероломной развратницей. Он был тертый калач, ушлый и дошлый парниша, которому не стоило класть палец в рот, и своими повадками превосходил любого закоренелого дон-жуанчика, не обладавшего кошачьим хвостом.