Владимир Михайлович вывез его из тверских земель. Пылкий поэт, устав от службы в издательстве, лет одиннадцать-двенадцать тому назад пребывал по зимней поре на местной турбазе вместе с дочерью-школьницей, переводил тогда истово очередной сборник очередного казахского поэта для "Советского писателя" и вот в предпоследний вечер, гуляя по лесопарку, наткнулся на странноватого котенка, сидящего как статуэтка на заснеженной скамейке. Причем этот хвостан вместо того, чтобы немедленно дать деру, не только позволил себя гладить, но и дал затолкать себя полностью за полы дубленки, затем дотрясся до турбазовского номера, не удрал почему-то через предусмотрительно открытую дочерью балконную дверь (Злата явно хотела выпроводить пришельца, в первую очередь, боясь гнева матери, чистюли и привередницы по части домашних новаций и причуд своего безалаберного супруга-поэта), всю долгую дорогу (вначале на грузовике, после опоздания на автобус, потом на электричке) до столицы не отлучавшегося от новоявленного хозяина, впадавшего от прикосновения его крепких рук в подобие транса, чуть ли не каталепсии.

Позже Марианна Петровна выяснила, что уши Мурзика были сплошь забиты серой; она вымыла шприцом мощные черные залежи, "пробки"; вылечила переселенца от ушного клеща, который котенок подцепил в тверском лесомассиве, но магическое действие гординских рук на кота было долго ещё очевидно и демонстрировалось домочадцам и редким гостям, пока наслаждавшийся собственным могуществом хозяин не перестал, наконец, уделять этому повышенное внимание.

Мурзик быстро приноровился к новому месту обитания. Он перебегал с подоконника на подоконник, цепко изучал заоконный пейзаж, перенял от керри-блю-терьера охранные повадки и даже погавкивал на подозрительное шевеление снаружи дома. Кошачий Маугли не умел мяукать, из-за "пробочной" глухоты и одиночества он не перенял в тверском детстве грассирующую речь своих длиннохвостых соплеменников. А новый друг Джон сумел научить только собачьей брехне, сдавленному глухому отрывистому лаю.