– Рядовая, – ответил Глазычев. – Водички у вас, товарищ дворник, можно попить?

– Чего доброго, – сказал дворник.

Зайдя в дворницкую, Глазычев стал медленно пить из ковшика и – как бы случайно – спустил с руки поводок. Мухтар тотчас же натянул его, забравшись под кровать. Он вынес оттуда в зубах две кроличьи шкурки, отдал их проводнику, затем деловито направился к плите, поставил на нее свои лапы и облаял закрытую кастрюлю.

– Суп? – спросил Глазычев, приподымая крышку.

В кастрюле торчали кроличьи ноги.

– Ну и ну! – сказал дворник. – Нашла все-таки, паскуда!

Старуха смотрела на него, отвалив нижнюю челюсть, подбородок ее вздрагивал.

– Я же тебя ростила, Федя, – сказала она.

– Внук? – спросил Глазычев.

Не отвечая, она развязала две свои косынки; тоненькие сухие седые волосы рассыпались на ее голове.

– Как же ты, Федя, без спросу? А? – Голос у нее был тоскливый, жалобный.

– Да ну вас, бабуля! – отмахнулся дворник. – Люди больше воруют, а тут из-за двух крысят шуму подняли, минимум вас зарезали… Мне-то ничего, я деньги верну, отбодаюсь, а вам совестно: родного внука травите собаками!

– Ну и подлец же ты, – сказал ему Глазычев. – Снимай фартук, поедем в Управление.

Так на счету у Мухтара появились первые деньги – горестные старушечьи тридцать рублей.

В питомнике над этой суммой посмеялись. И только начальник, майор Билибин, поздравил проводника:

– С почином вас, товарищ Глазычев.

Глазычева Билибин приметил с первых же дней работы. Среди проводников попадались люди случайные. Служба эта неутомительная, неудачи ее всегда можно свалить на собаку, успехи же приписать себе.

Билибин работал в питомнике с незапамятных времен; с грустью наблюдал он, как постепенно отмирает это дело: городские мостовые и тротуары становились все более и более затоптанными, вонючими, собак применяли всё реже, они умели брать только последний след, а в условиях большого города сохранить место преступления и окрестность вокруг него свежими удавалось не часто.