— Кто другие?

— Отец, мои братья, сестры.

— Томми! — Задохнувшись от изумления, она прильнула к нему. — Проводи-ка меня домой. Я себя неважно чувствую, голова что-то закружилась.

— Плевать им на тебя.

— Это мужу-то? Моим малышам? Что на тебя сегодня нашло, Том? Зачем меня мучишь, разрываешь мне сердце?

— Видела серую кобылку?

— Ту, что продал Райли?

— Ту самую.

— Как раз думаю, что с тобой стряслось, после того как ты с ней поработал. Что у тебя на уме, парень?

— Я видел фотографию ее матери. Серая похожа на нее. Думаю, ничто ниоткуда не берется.

— Пытаюсь понять тебя, Том. Ей-богу, никак не разберусь!

— Скажем, другие ну хоть капельку похожи на тебя?

Мать, тяжело дыша, молчала, руки ее тряслись еще больше.

— Если они тебя любят, то я не знаю, что это за любовь. Никогда не помогут, разве что на Рождество.

— Им приходится самим себя обшивать… девочкам, бедняжкам, надо же проводить время с молодежью. Как же девушкам без этого, Том? Станешь постарше — поймешь!

— Да они же над тобой смеются! И надо мной. Что мы для них? Просто рабы. Мы работаем. А они забирают денежки!

— Кто сказал тебе такое?

— Мальчишка в лесу, — не думая, ответил Том.

— Какой мальчишка?

— Просто так не объяснишь. У меня в голове ужасная каша: мальчишка, который надо мной смеялся; серая кобыла, которая не брыкается, если ее не мучить шпорами; Джим, который меня по-всякому поносит; а еще запах вики, куча хвороста, ты моешь посуду на кухне. Видишь, как трудно во всем этом разобраться, не то что объяснить!

Она перестала дрожать. Прислонилась к большой деревянной подпорке ветряка.

— Вот таким путем ты и додумался до всего этого, Томми?

— Ну, может быть, все это ничего не значит. Просто надо было выговориться.

— Сколько тебе лет, Томми?

— Ты же знаешь. Двадцать один.