Герцог. Дорогой друг, если вы настаиваете на этом...

Уходят раскланиваясь.

Xардман. Позвольте предложить вам стакан вина, мистер Фоллен. (В сторону.) Ну?..

Официант ставит на его стол вино и т. д.

Фоллен, продолжая писать, подвигает к нему бумагу.

(Читает.) "Завтра в час... у старой мельницы... около Темзы... Марстон Мур...". Герцог собственной персоной... Так! Мы должны спасти этих людей... Я зайду за вами утром, и мы сговоримся, как это сделать.

Фоллен. Да, спасем, не допустим уничтожения этих энтузиастов. Пусть меня называют наймитом, я готов примириться с этим, - но не палачом!

Xардман. Вы служите одновременно и вигам и якобитам. Вы равнодушны и к тем и к другим?

Фоллен. Ах, вы, иронизирующий политик! Ни тем, ни другим не было до меня никакого дела! Я вступил в жизнь, посвятив душу и сердце трону Стюартов и славе Литературы. Я смотрел на то и другое глазами поэта. Отец не оставил мне никакого наследства, кроме учености и лояльности. Карл Второй хвалил мои стихи, а я голодал. Яков Второй восхвалял мою прозу, а я продолжал голодать. Наконец, царствование короля Вильгельма- я провел его в тюрьме!

Xардман. Зато правительство Анны было благосклонно к писателям?

Фоллен. Да, и назначило бы мне пенсию, если бы я оклеветал прошлое и писал оды королеве, которая лишила трона собственного отца... Тогда я еще не освободился от иллюзий, я отказался. Это было много лет назад. И хоть я голодал, зато у меня была слава. Сейчас у меня появились враги пострашнее мои товарищи по перу. Что такое слава, как не мода? Но достаточно остроты низкопробного писаки с Грэб-стрит или стихотворной цитаты из молодого Попа, и десяток заурядных тружеников, подобных мне, лишится последнего утешения. Время и голод укрощают все. Сам я, пожалуй, продолжал бы голодать, но у меня шестеро детей - и они должны жить!

Хардман (в сторону). Этот человек талантлив. Он мог бы стать украшением своей эпохи. (Фоллену.) Вы меня поставили в тупик. Но сэр Роберт Уолпол?