Он так увлекается своими поучениями, что не замечает, как подходит Юртаев и говорит: с — У Кызымова на всё одна мерка — деньги.

Резко повернувшись, Захар одобрительно смеётся;

— Вот как напугали вы нас. Сейчас были там, а сейчас уже здесь. Про деньги я мыслю с точки зрения… Теоретически.

— Ну давай свою теорию, — говорит Юртаев, присаживаясь на полено, на котором только что сидела Лиза. — Давай, Захар, развёртывай, а мы с Игорем послушаем.

Игорь давно заметил, что Захар побаивается инженера и даже заискивает перед ним. Захар сразу же заговорил:

— В прошлую субботу стеллаж с посудой обрушился. Тысячи на четыре бою. Вот я и не сплю и всё думаю: через сто лет откопают эти черепки, и учёные начнут по ним гадать, как жили и лепили горшки строители коммунизма. И как они переживали при этом.

— Ого! — одобрительно замечает инженер. — Вот это мысль! Я думаю, учёные единогласно решат, что раскопали остатки гончарного заведения конца девятнадцатого века. Потому что такая техника производства, какая у вас в вашей артели, несовместима с нашим временем.

— А мы на сегодняшний день существуем, — торжествующе заявляет Захар.

— Это по недосмотру. Руки до вас не доходят. А вы сами этому и рады. По старинке-то легче, спокойнее.

— Без нас на данном этапе нельзя, — перебивает Юртаева Захар. — Горшок, он пока ещё требуется, а горшки, извиняюсь, не боги вырабатывают.

Юртаев громко смеётся и, утирая слёзы, повторяет:

— Здорово. Не боги вырабатывают! А! Игорь, а ты как думаешь?

— Я думаю, Захар Борисович прав, — улыбаясь, говорит Игорь. — Учёных при коммунизме заинтересуют черепки. Но гадать они не станут. Зачем это им! К тому времени будет изобретён такой прибор, комбайн, психорадиотелевизор. Положат черепки, и сразу на экране появятся гончары, которые вертят ногами свои круги, и вас они увидят, — пообещал он Захару. — И в репродукторах послышатся звуки: скрип гончарных кругов, шлёпанье глины, все ваши разговоры и треск падающих стеллажей. Но самое главное — этот аппарат воспроизведёт даже все ваши мысли…