Родила Мышь Павлина. Был он голый, уродливый, с большой головой и огромными глазами. Павлин разевал клюв и тонко попискивал, прося еды. Мыши приходилось туго: она бегала из норы через кухню в кладовые, из кладовых через кухню в нору, таская за щеками зерна. По дороге разжевывала их в молочного цвета кашицу, которую и совала птенцу в клюв. Он был ненасытен, этот ее второй сын, — не успев проглотить еду, уже снова пищал и просил еще. От беготни Мышь осунулась и похудела.

Через неделю Павлин заметно подрос и узнал свою мать.

— Матушка, совсем не похожа ты на меня, — сказал Павлин. Голос у него был резкий и громкий.

— Тише-тише! — шепотом попросила Мышь, испугавшись, как бы не услыхал его на кухне мальчишка и не заглянул в нору.

Но мальчик ничего не слышал. Он толок чай, заливал его холодной водой, варил в котле, вливал растопленное масло с мукой, сыпал пряности — черный перец горошинами да лавровый лист — и напевал себе под нос. Он пел о новой жене князя, что была похожа на необъезженную кобылицу с густой черной гривой. Много бы нашлось смельчаков, которые захотели б объездить ее, но всякого сбросила бы она с себя и растоптала горячими копытами, и только славный князь обуздал ее. Теперь носила она в себе его сына. Родится мальчик красивее зимнего восхода в горах, нежнее, чем шерсть у ягненка, ярче, чем клинок меча на солнце, изящнее соболя на тонкой ветке, прекрасней, чем бабочка в брачном наряде… Он сварил чай и понес котел в княжеские покои. Через открытую дверь Мышь увидела, что наступила ночь и яркие звезды висят над горами, как светлячки в траве.

— Теперь можешь говорить, сынок, — кивнула Мышь.

— Тесная у тебя нора, матушка. Не выходишь ты во двор и не видишь белого света. Что там? — спросил Павлин.

— Черное небо и звезды, как светлячки, — сказала Мышь.

— Это страшно?