— Государь, уверяю вас, что вы будете горько сожалеть об этом: обвиняемый ничего не крал. Если вы обещаете мне его помиловать, я все вам открою, даже рискуя быть наказанной вами.

— Ого! Это становится серьезным! — промолвил король, сдвигая свою шапку набок. — Говори, дочь моя!

— Так слушайте, — продолжала она тихим голосом, приблизив губы к уху отца, — этот дворянин всю ночь провел у меня.

— Он прекрасно мог и побывать у тебя и обокрасть Корнелиуса. Это двойной грабеж…

— Государь, в моих жилах течет ваша кровь, и я не такова, чтобы любить бродягу. Этот дворянин — племянник командующего вашими арбалетчиками.

— Ладно! — сказал король. — Тебе трудно дается исповедь.

Но тут он вдруг оттолкнул от себя трепещущую дочь и подбежал на носках, совершенно бесшумно, к двери своей спальни. Когда он говорил с графиней, на полу у дверей, куда проникал свет из другой залы, он заметил тень, отброшенную ногами какого-то любопытного. Он внезапно открыл дверь, окованную железом, и застиг за подслушиванием графа де Сен-Валье.

— Праведный боже! — воскликнул король, — это дерзость, заслуживающая топора.

— Ваше величество, — гордо возразил Сен-Валье, — я предпочитаю удар топора по затылку супружескому украшению на лоб!

— Вы можете получить то и другое, — сказал Людовик XI, — никто из вас, господа, не избавлен от этих двух несчастий. Удалитесь в другую залу! Конингэм, — продолжал король, обращаясь к начальнику своей гвардии, — вы спали? Где же господин де Бридоре? И вы позволяете так приближаться ко мне! О господи, последний турский горожанин окружен большими заботами, чем я…

Поворчав таким образом, Людовик XI вернулся к себе в спальню, тщательно задернув за собой ковровую портьеру, образующую внутри комнаты как бы вторую дверь, предназначенную заглушать не столько свист северного ветра, сколько звук королевских слов.

— Итак, дочь моя, — продолжал король, испытывая удовольствие играть с дочерью, как кошка с мышью, — вчера Жорж д'Эстутвиль вкушал с тобою утехи любви?