Михаила; грубые, сильные руки, поросшие седыми волосами, сложенные, должно быть, для молитвы, слегка разомкнулись во сне, которому старик неосторожно предался. Правая рука вот-вот готова была упасть на меч, стальная чашка которого в виде крупной раковины была украшена резьбою; он так пристроил свое оружие, что рукоять находилась у него под рукой; если бы рука, не дай бог, коснулась стали, старик безусловно тотчас же проснулся бы и бросил взгляд на свою жену. Язвительная складка его губ, его властно приподнятый острый подбородок свидетельствовали о злобном уме, о холодной и жестокой предусмотрительности, позволявшей ему все угадывать, потому что он умел все предполагать. Желтый лоб его был собран а складки, как у тех, кто привык ничему не верить, все взвешивать, определять смысл и точное значение человеческих поступков, подобно скрягам, бросающим червонцы на весы. У него было крепкое костистое сложение, он казался раздражительным и легко впадающим в гнев — короче говоря, точь-в-точь людоед из сказки! Итак, стоило этому страшному вельможе проснуться, молодую даму ждала бы неизбежная опасность. Ревнивый супруг уж распознал бы разницу между старым мещанином, который не вызывал у него никакого подозрения, и только что появившимся стройным юношей, придворным щеголем.

— Избави нас от лукавого! — промолвила она, намекая на свои опасения неумолимому молодому человеку.

Но он поднял голову и взглянул на нее. В глазах его блестели слезы, слезы любви и отчаяния. Видя это, дама вздрогнула — и погубила себя. Вероятно, оба они с давних пор противились и больше уже не могли противиться своей любви, возраставшей с каждым днем из-за непреодолимых препятствий, зревшей под влиянием страха, укреплявшейся силами юности. Эта женщина была не очень красива, но бледность ее лица выдавала тайные страдания, которые придавали ей какую-то заманчивую прелесть.