Я похлопал его по плечам, шепнул на ухо:

— Иди в строй. Получишь разрешение от взводного, приходи вон в ту избу.

Вечером Никус пришёл ко мне.

Мы с ним проговорили всю ночь. Вспомнили всех друзей, родных, знакомых — от детей до стариков. Только о Дарие — ни слова.

Никус долго рассказывал, как в начале войны его призвали в армию, как он приехал в Якутск, сколько дней там был, кого видел, кто ему что говорил, какой город Томск, какой Новосибирск, где он служил почти год.

«Почему он ни слова не говорит о Дарие? Может, беда какая стряслась». Наконец я не выдержал:

— А как живут твои?

— Да ничего…

— Что-нибудь случилось? Как Дариа?

— В колхозе работает. Теперь председателем. В прошлую зиму родила сына. — Никус виновато взглянул на меня. — Нюргуном назвали.

Я взял бутылку, налил в стаканы водку.

— За здоровье сына твоего Нюргуна.

Никус видел, что смотрю я на него по-дружески. Он облегчённо вздохнул. В самом деле, можно было подумать, что если я так спокойно к этому отнёсся, наверно, время сделало своё. Я меньше о ней думал. Но думать меньше — не значит забыть, разлюбить. Эту истину я до конца понял в ту ночь.

Да, вот так и получилось — чего на войне не бывало! — мы с Никусом в одной роте. Я командир, он солдат. Он словно нарочно был кем-то направлен в мою роту ко мне. В судьбу я, конечно, не верю. Так уж повезло…

Утром я как мог мягче предупредил Никуса — я должен был это сделать:

— Так получилось, Никус, я твой командир, старший лейтенант. Зови меня Дмитрием, только когда мы вдвоём. Сам понимаешь, дисциплина…

— Понимаю, Дмитрий, не бойся, не будешь краснеть из-за меня…

Нас вот-вот должны были отправить на передовую, а неожиданно отвели ещё дальше. Полтора месяца возили с места на место. Перегруппировка. И вот наконец боевой приказ. Я говорил с командирами взводов. Вдруг открылась дверь и вошёл Никус. Он козырнул и вручил мне бумагу: