Гонин улыбался, довольный.

С прибытием поезда станция ожила. В конце состава раздавались хриплые голоса бойцов, ржали лошади: выгружался эскадрон Башибузенко. На перроне, поеживаясь от холода, строились московские добровольцы. Им предстояло идти в Велико-Михайловку пешком.

Убедившись, что все в порядке, Климент Ефремович отправил Щаденко доложить Егорову: можно ехать.

Забежал в купе к Екатерине Давыдовне:

- Ты пока здесь... На станции типография, которую буденновцы еще в Воронеже у белых отбили. Посмотри печатную машину, шрифты. И вообще - займись, газетой.

- Хорошо, Клим.

- Завтра или послезавтра потребуется напечатать приказ номер один по Первой Конной армии. В виде листовки.

- Как только пришлешь текст...

- Вот и все, - он прижался щекой к плечу жены, замер на несколько секунд, будто впитывая надежную теплоту. Повернулся резко и пошел не оглядываясь. Ему трудно было расставаться с Катей, даже на короткое время.

Из соседнего вагона появился рослый Егоров в офицерской папахе, в добротной шинели, перехваченной портупеей. Под сапогами размеренно скрипел снег. Среди разномастно одетых людей, не соблюдавших никакой формы, Егоров словно бы олицетворял незыблемость и необходимость армейских порядков, и это внушало невольное уважение. При виде его бывалые вояки застегивали пуговицы, поправляли шапки, опускали поднятые воротники. Климент Ефремович поймал себя на том, что сдвигает кобуру, съехавшую на живот. Усмехнулся: даже на него действует Александр Ильич. Воистину военная косточка!

Вслед за Егоровым из вагона вышел член Реввоенсовета Южного фронта Сталин. Осмотревшись, ответил на приветствие коменданта и прямо, ни на кого не глядя, направился к саням.