Плавный, мягкий овал лица, пухлые, как у девочки, губы, большие глаза, всегда словно бы затянутые легкой таинственной дымкой - так казалось ему. Своей спокойной рассудительностью она сглаживала, утихомиривала порывы впечатлительного, увлекающегося Клима. Когда он чувствовал, что горячится, может наломать дров, старался хоть минуту побыть рядом с женой. Посидеть молча или переброситься двумя-тремя ничего не значащими фразами - и к нему возвращалась уверенность, способность рассуждать хладнокровно, без спешки.

Когда не было поблизости жены, пытался представить ее лицо, ее голос: даже это помогало ему.

С тех пор, как на далекой Северной Двине, в малом городке Холмогоры, политический ссыльный Ворошилов познакомился со ссыльной одесситкой Екатериной Давыдовной Горбман и со свойственной ему стремительностью сделал ей предложение, они почти не разлучались. В ссылке, в скитаниях по стране, в подпольной работе, на фронтах гражданской войны - всюду и всегда были вместе.

Просто удивительно, как умела она чувствовать состояние мужа, жить его интересами. И при всем том не мешала, не связывала Климента Ефремовича, сама находила себе полезное дело. В Царицыне заботилась о беспризорных детях, организовала столовую при штабе армии. В те трудные дни люди не знали, не помнили, где и что ели последний раз. Перекусывали на бегу. Но каждый, кто появлялся в штарме-10, будь то командир с передовой, ординарец или связной, - каждый обязательно получал горячую пищу.

Климент Ефремович тихо открыл дверь, однако Екатерина Давыдовна услышала. Смутно белевшая рука ее привычно скользнула под подушку, к нагану.

- Это я, - шепнул он и присел рядом, зарылся лицом в копну ее жестковатых волос, ощутив родной теплый запах. Теперь-то она, конечно, совсем проснулась, но лежала не двигаясь, не открывая глаз.

Климент Ефремович ладонями осторожно повернул к себе лицо жены, поцеловал несколько раз.