«Лиса, — подумал Курт, вставая. — Настоящая лиса… Как бы он не почуял то, что я сам еще не продумал. Как знать, что у этого поляка на уме?»

Сумерки все сгущались, и в комнате становилось как-то неуютно. Вблизи окна, правда, света еще достаточно, хотя и выходило оно на юго-восточную сторону. Есть не хотелось. Ага, большая коричневая глиняная кружка пива с белой шапкой пены! Курт попробовал. Приятно прохладное, хорошо утоляет жажду, слегка напоминает то, к которому он привык в Германии. Должно быть, под вечер привезли из Берггофа. Курт поставил локти на стол, обхватил ладонями голову и постарался вспомнить, о чем же это важном думал он засыпая.

На мягкой еловой доске на уровне человеческого роста вырезано пять мелких строчек. Полустершиеся, в сумерках почти не различимые, только самая последняя вырезана размашистее и глубже. Pro aris et focis

Да! За свой очаг! Это именно то…

Курт ходил по комнате, сцепив руки за спиной, откинув голову и полузакрыв глаза. Все равно в комнате уже такой мрак, что стену скорей можно ощутить, чем увидеть. Вскоре он натолкнулся на нее и только тогда опомнился. Ночь, Тесовые половицы поскрипывали под ногами. Кто знает, может, через какую-нибудь щель или дырочку от сучка следит за ним предательский глаз, чтобы по шагам, по малейшим движениям разгадать, что скрывается в его мозгу… Он снова присел к столу и тихонько подобрал ноги под скамью.

Лес подступил к самому окну. Тьма непроглядная — переплет окна еле-еле можно различить. Все заволокло, ни одной звезды не видно. И тишина, жуткая тишина. Где-то внизу потрескивает сверчок, как будто острый буравчик вгрызается в звонкое еловое бревно. Курт почувствовал, как по спине пробежали мурашки.